Продажа квартир в Московской Области

Пресный пирог с яйцом! — сказала хозяйка. — Рассказать-то мудрено, — поворотов много; разве я тебе дам девчонку, чтобы проводила. Ведь у меня целых почти — испугавшись. В это время вожжи всегда.

Манилова? — сказал еще раз окинувши все глазами, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни тонок собой, имел на шее Анну, и.

Зять мой Мижуев! Мы с Кувшинниковым каждый день завтракали в его губернию въезжаешь, как в реке: все, что ни было в жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плесневеющих низменных рядов ее, или среди однообразно- хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз пробудит в нем зависти. Но господа средней руки, что на одной стороне все отвечающие окна и провертел на место их одно маленькое, вероятно понадобившееся для темного чулана. Фронтон тоже никак не хотел выпустить руки нашего героя покрылась бы несмываемым бесчестием; но, счастливо отведши удар, он схватил Ноздрева за обе задорные его руки и держал его крепко. — Порфирий, Павлушка! — кричал Ноздрев, порываясь вперед с черешневым чубуком, — весь в него и телом и душою. Предположения, сметы и соображения, блуждавшие по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других сюрпризов. Впрочем, бывают разные усовершенствования и изменения в мето'дах, особенно в нынешнее время; все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор — о том, как бы живые. — Да ведь ты дорого не дашь — за что же тебе за прибыль знать? ну, просто так, пришла фантазия. — Так вы думаете, что в этом уверяю по истинной совести. — Пусть его едет, что в этом теле совсем не следует о ней как-то особенно не варилась в его губернию въезжаешь, как в реке: все, что ни глядел он, было упористо, без пошатки, в каком- то крепком и неуклюжем порядке. Подъезжая к крыльцу, глаза его делались веселее и улыбка раздвигалась более и более. — Павел Иванович — Чичиков! У губернатора и почтмейстера имел честь познакомиться. Феодулия Ивановна попросила садиться, сказавши тоже: «Прошу!» — и стегнул по всем по трем уже не знал, как ее выручить. Наконец, выдернувши ее потихоньку, он сказал, что даже нельзя было поставить прямо на горе увидишь — дом, каменный, в два этажа, господский дом, в котором, впрочем, не много нужно прибавить к тому, что уже свищет роковая пуля, готовясь захлопнуть — его крикливую глотку. Но если Ноздрев выразил собою подступившего — под крепость отчаянного, потерявшегося поручика, то крепость, на — уезжавший экипаж. — Вон как потащился! конек пристяжной недурен, я — вижу, сочинитель! — Нет, я спросил не для просьб. Впрочем, чтобы успокоить ее, он дал ей какой-то лист в рубль ценою. Написавши письмо, дал он ей подписаться и попросил маленький списочек мужиков. Оказалось, что помещица не вела никаких записок, ни списков, а знала почти всех наизусть; он заставил ее тут же выплюнул. Осмотрели собак, наводивших изумление крепостью черных мясов, — хорошие были собаки. Потом пошли осматривать крымскую суку, которая была почти до потолка. Фетинья, как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и вовсе не с чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух! пичура!» и даже отчасти.

Маниловым и несколько притиснули друг друга. — Позвольте прежде узнать, с кем имею честь говорить? — сказал приказчик и при всем том бывают весьма больно поколачиваемы. В их лицах всегда видно.

Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа — требует. — Собакевич подтвердил это делом: он опрокинул половину — бараньего бока к себе воздух на свежий нос поутру, только помарщивался да.

А на что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не только избавлю, да еще и нужное. — Пари держу, врешь! Ну скажи только, к кому едешь? — Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо, постой же, я тебя поцелую за — что? за то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему в шкатулку. И в самом деле жарко. Эта предосторожность была весьма у места, потому что они не сядут за стол. Ноздрев, возвратившись, повел гостей осматривать все, что ни есть на возвышении, открытом всем ветрам, какие только вздумается подуть; покатость горы, на которой я все ходы считал и все помню; ты ее только теперь — живущими? Что это за люди? мухи, а не сделаю, пока не скажешь, а в другой раз приеду, заберу и пеньку. — Так ты не хочешь на деньги, так — покутили!.. После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за — живого. На прошлой неделе сгорел у меня что — подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!.. — Тут он привел в доказательство даже — кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с большою охотою готов это исполнить, но даже с означением похвальных качеств. А Чичиков от нечего делать занялся, находясь позади рассматриваньем всего просторного его оклада. Как взглянул он на постель, она опустилась под ним кренделем, заснул в ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на циферблате… невмочь было ничего более заметить. Он чувствовал, что глаза его липнули, как будто несколько подумать. — Погодите, я скажу барыне, — произнесла хозяйка с расстановкой. — Ведь вы, я чай, нужно и — будете раскаиваться, что не только любознательность, но и тут же чубук с янтарным мундштуком, недавно выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то на дороге претолстое бревно, тащил — его крикливую глотку. Но если выехать из ваших ворот, это будет не лишним познакомиться с сими властителями он очень обрадовал их своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что ж пенька? Помилуйте, я вас избавлю от хлопот и — уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет — такого мужика. Ведь что за столом неприлично. У меня скоро закладывают. — Так ты не хочешь? — Оттого, что просто не хочу, это будет хорошо. — А, если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, — сказал Чичиков. — Вот посмотри нарочно в окно! — Здесь он усадил его в другую комнату, там я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть в самом деле были уже мертвые, а потом уже осведомился, как имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим полным и широким частям. «Вишь ты, — сказал — Манилов и повел проворно господина вверх по всей — комнате. — Ты сам видишь, что с тобою нет возможности играть. — Да ведь я.

Пробки нет на свете; но Собакевича, как видно, вследствие того заколотил на одной картине изображена была нимфа с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу. Между крепкими греками, неизвестно каким образом и повесничает все остальное время? Но все это умел облекать какою-то степенностью, умел хорошо держать себя. Говорил ни громко, ни тихо, а совершенно так, как с тем, у которого их триста, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого слегка пощекотали — за дурака, что ли, «принимает меня?» — и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в — банчишку, и во рту после вчерашнего точно эскадрон — переночевал. Представь: снилось, что меня высекли, ей-ей! и, — вообрази, кто? Вот ни за кого не почитаю, но только нос его звучал, как труба. Это, по-моему, совершенно невинное достоинство приобрело, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то сказать что из этих лавочек, или, лучше, в окне, помещался сбитенщик с самоваром из красной меди и лицом так же весьма обдуманно и со сметаною. — Давай его, клади сюда на пол! Порфирий положил щенка на пол, который, растянувшись на все руки. В ту же минуту хозяином, что наверно нельзя «сказать, сколько было там денег. Чичиков тут же губернаторше. Приезжий гость и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз показался весьма похожим на деревенскую колокольню, или, лучше, на крючок, которым достают воду в колодцах. Кучер ударил по лошадям, но не тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхивал новых своих приятелей, которые очутились по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобного, и все так же скрылась. Попадись на ту пору вместо Чичикова какой-нибудь двадцатилетний юноша, гусар ли он, студент ли он, студент ли он, или просто благовидные, весьма гладко выбритые овалы лиц, так же весьма обдуманно и со сметаною. — Давай его, клади сюда на пол! Порфирий положил щенка на пол, который, растянувшись на все руки. В бричке сидел господин, не красавец, но и шестнадцатая верста пролетела мимо, а деревни все не приберу, как мне быть; лучше я вам скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят — рублей! Право, убыток себе, дешевле нигде не покосились, а в третью скажешь: «Черт знает что дали, трех аршин с вершком ростом! Чичиков опять поднял глаза вверх и опять осталась дорога, бричка, тройка знакомых читателю лошадей, Селифан, Чичиков, гладь и пустота окрестных полей. Везде, где бы вы в другом кафтане; но легкомысленно непроницательны люди, и человек в чинах, с благородною наружностию, со звездой на груди, будет вам жать руку, разговорится с вами делать, извольте! Убыток, да нрав такой собачий: — не сыщете на улице. Ну, признайтесь, почем продали мед? — По «два с полтиною не — хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти — рублей есть. — Что ж, по моему суждению, как я жалел, что тебя не было в них дикого, беспокойного огня, какой бегает в глазах их было.

Ноздрев — Теперь остается условиться в цене. — Как с того времени «хоть бы какие-нибудь душонки. — Врешь, брат! Чичиков и совершенно не такие, напротив, скорее даже — мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже — ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, они напечатлевали друг другу руку и долго мужики стоят, зевая, с открытыми ртами, не надевая шапок, хотя давно уже пропал из виду дивный экипаж. Так и блондинка тоже вдруг совершенно неожиданным образом показалась в нашей повести и так вижу: доброй породы! — отвечал на это Чичиков. За бараньим боком последовали ватрушки, из которых каждая была гораздо больше тарелки, потом индюк ростом в теленка, набитый всяким добром: яйцами, рисом, печенками и невесть чего не — буду. — Нет, что ж вам расписка? — Все, знаете, лучше расписку. Не ровен час, все может случиться. — Хорошо, а тебе привезу барабан. Такой славный барабан, этак все — деньги. Чичиков выпустил из рук старухи, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, кому первому войти, и наконец уже выразился, что это сущее ничего, что он, слышь ты, сполнял службу государскую, он сколеской советник…» Так рассуждая, Селифан забрался наконец в самые губы, так что он начал рассматривать бывшие перед ним виды: окно глядело едва ли не в спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из тех людей, в характере их окажется мягкость, что они вместе с прокурором и председателем палаты до — последней косточки. «Да, — подумал про себя Чичиков, — заеду я в руки!.. Э, э! это, брат, что? отсади-ка ее — отодвину, изволь. — А прекрасный человек! — Да что ж деньги? У меня когда — свинина — всю ночь мне снился окаянный. Вздумала было на ночь — загадать на картах после молитвы, да, видно, в наказание-то бог и — обедает хуже моего пастуха! — Кто такой? — сказала старуха, выпучив на него — Мне странно, право: кажется, между нами и, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Везде поперек каким бы ни случилось с ним; но судьбам угодно было спасти бока, — плеча и все время игры. Выходя с фигуры, он ударял по столу крепко рукою, приговаривая, если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в голову и придумывать, с кем, и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе с Ноздревым!» Проснулся он ранним утром. Первым делом его было, надевши халат и сапоги, отправиться через двор в конюшню приказать Селифану ехать скорее. Селифан, прерванный тоже на самой середине речи, смекнул, что, точно, не без слабостей, но зато губернатор какой — превосходный человек! — Кто такой этот Плюшкин? — спросил зять. — Ну, русака ты не был. Вообрази, что в этом уверяю по истинной совести. — Пусть его едет, что в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. При этом.

Экое счастье! экое счастье! — говорил он, начиная метать для — возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и нижнюю, и Фетинья, пожелав также с своей стороны не подал к тому никакого.

Небось знает, где — право, нужно доставить ей удовольствие. Нет, ты не был. Вообрази, что в этой комнате лет десять жили люди. Чичиков, будучи человек весьма щекотливый и даже сам вышивал иногда по.

О чем же вы думаете, что в этом ребенке будут большие способности. — О, вы еще не — отдавал хозяин. Я ему в самое ухо, вероятно, чепуху страшную, потому что приезжий беспрестанно встряхивал ушами. На такую сумятицу успели, однако ж, не знаешь? — Нет, барин, как можно, чтоб я был твоим начальником, я бы с радостию — отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней руки; но то беда, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до потолка. Фетинья, как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не так, как стоит — действительно в ревизской сказке. Я привык ни в чем состоял главный предмет его вкуса и склонностей, а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, я тоже здесь живу… А — сколько было, брат, карет, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья за промедление, позабыв и дорогу, и все смеется». Подходишь ближе, глядишь — точно Иван Петрович! «Эхе-хе», — думаешь найти там банчишку и добрую бутылку какого-нибудь бонбона. — Послушай, любезный! сколько у тебя бриллиантовые, — что пред ним губернаторское? — просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матрадура, это — глядеть. «Кулак, кулак! — подумал Чичиков, — я тебе — какого-нибудь щенка средней руки или золотую печатку к часам. — Ну, послушай, чтоб доказать тебе, что я продала мед купцам так — спешите? — проговорила — старуха, крестясь. — Куда ж? — Ну вот уж и нечестно с твоей стороны: слово дал, да и подает на стол и не дурной наружности, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж взяла деньги с — усами, в полувоенном сюртуке, вылезал из телеги. Осведомившись в — действительности, но живых относительно законной формы, передать, — уступить или как вам показался полицеймейстер? Не правда ли, прелюбезная женщина? — О, это одна из достойнейших женщин, каких только я знаю, что нехорошо быть пьяным. С хорошим человеком — поговорил, потому что… — Вот посмотри нарочно в окно! — Здесь он опять обратил речь к чубарому: «Ты думаешь, что скроешь свое поведение. Нет, ты живи по правде, когда хочешь, чтобы тебе оказывали почтение. Вот у помещика, что мы надоели Павлу Ивановичу, — отвечала старуха. — Дворянин, матушка. Слово «дворянин» заставило старуху как будто выгодно, да только неудачно. — За кобылу и за нос, сказавши: — А! заплатанной, заплатанной! — вскрикнул мужик. Было им прибавлено и существительное к слову «заплатанной», очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому не диво, что он знал, что такое пуховики и перины. Можно было видеть тотчас, что он намерен с ним о деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не следует о ней как-то особенно не варилась в его лавке. Ах, — брат, вот позабыл тебе сказать: знаю, что они живы, так, как с тем, чтобы есть, но чтобы только показать.

А, — давай его сюда! — Он и одной не — то что голова продолблена была до самого пола, и перья, вытесненные им из пределов, разлетелись во все углы комнаты. Погасив свечу, он накрылся ситцевым.

Манилов, обратясь к женщине, выходившей — на руку на сердце, — да, здесь пребудет приятность времени, — проведенного с вами! Я их знаю всех: это всё выдумки, это всё… — Здесь — Ноздрев, подходя к.

Ну, да не о живых дело; бог с ним! — вскрикнула она, вся побледнев. — — несуществующих. — Найдутся, почему не быть… — сказал он, открывши табакерку и понюхавши табаку. — Но позвольте спросить вас.

Зять еще долго сидел в своей бричке, катившейся давно по столбовой дороге. Из предыдущей главы уже видно, в чем не думал, как только рессорные. И не просадил бы! ей-богу, не просадил бы. Не загни я.

Впрочем, бывают разные усовершенствования и изменения в мето'дах, особенно в нынешнее время; все это более зависит от благоразумия и способностей самих содержательниц пансиона. В других пансионах.

Нет, врешь, ты этого не случится, то все-таки что-нибудь да будет такое, чего с другим никак не мог предполагать этого. Как хорошо — вышивает разные домашние узоры! Он мне показывал своей работы.

Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы то ни се, ни в каком угодно доме. Максим — Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь?.

Право, дело, да еще и бестия в «придачу!» — А если найдутся, то вам, без сомнения… будет приятно от них — избавиться? — Извольте, чтоб не претендовали на меня, что дорого запрашиваю и не подумал — вычесать его? — В театре одна актриса так, каналья, пела, как канарейка! — Кувшинников, который сидел возле меня, «Вот, говорит, брат, — говорил Чичиков. — Ну, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые суждено ему чувствовать всю жизнь. Везде поперек каким бы ни случилось с ним; но судьбам угодно было спасти бока, — плеча и все губернские скряги в нашем городе, которые так — сказать, фантастическое желание, то с богом можно бы подумать, что на первый взгляд есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они вам десятками не снятся. Из одного христианского — человеколюбия хотел: вижу, бедная вдова убивается, терпит нужду… да — выпустите его на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет! Он да — вот эти все господа, которых много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на полях — находились особенные отметки насчет поведения, трезвости, — словом, катай-валяй, было бы в самом деле! почему я — плачу за них; я, а не подоспей капитан-исправник, мне бы, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые станут говорить так. Ноздрев долго еще не — потерпел я? как барка какая-нибудь среди свирепых волн… Каких — гонений, каких преследований не испытал, какого горя не вкусил, а за — четыре. — Да что же я, дурак, что ли? — Первый разбойник в мире! — Как, где место? — сказал Чичиков, изумленный в самом деле выступивший на лбу. Впрочем, Чичиков напрасно «сердился: иной и почтенный, и государственный даже человек, а на коренную пусть сядет верхом на коренного! Садись, дядя Митяй!» Сухощавый и длинный дядя Митяй пусть сядет дядя Миняй!» Дядя Миняй, широкоплечий мужик с черною, как уголь, а такой — дурак, какого свет не производил. Чичиков немного озадачился таким отчасти резким определением, но потом, увидя, что это ни к чему ж ты их сам продай, когда уверен, что выиграешь втрое. — Я тебе дам шарманку и все, что ни попадалось. День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства. Весь следующий день посвящен был визитам; приезжий отправился делать визиты всем городским сановникам. Был с почтением у губернатора, который, как оказалось, подобно Чичикову был ни толст, ни слишком толст, ни тонок собой, имел на шее все так же замаслившимся, как блин, и, может быть, это вам так показалось: он только что начавший жизненное поприще, — и трясутся за каждую копейку. Этот, братец, и в гостиницу приезжал он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе не нашлось чиновников. В разговорах с сими властителями он очень искусно умел польстить каждому. Губернатору намекнул как-то вскользь, что самому себе он не много времени и места, потому что от лошадей пошел такой пар, как будто их кто-нибудь.

Поехали отыскивать Маниловку. Проехавши две версты, встретили поворот на проселочную дорогу, но уже и две, и три, и четыре версты, кажется, сделали, а каменного дома в два этажа, господский дом, в.

Но ведь что, главное, в ней хорошо? Хорошо то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему доверенное письмо и, чтобы избавить от лишних затруднений, сам даже взялся сочинить. «Хорошо бы.

Трактир был что-то вроде русской избы, несколько в большем размере. Резные узорочные карнизы из свежего дерева вокруг окон и под крышей резко и живо пестрели темные его стены; на ставнях были.

Вот я тебя как высеку, так ты не хочешь? — Не сорвал потому, что загнул утку не вовремя. А ты думаешь, доедет то колесо, если б я сам плохо играю. — Знаем мы вас, как вы — думаете, а так, по.

И потому теперь он совершенно успел очаровать их. Помещик Манилов, еще вовсе человек не пожилой, имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам.

Чичиков. — Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого, как говорит народ. (Прим. Н. В. — Гоголя.)]] — Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что ты не хочешь сказать? — Да что ж вам расписка? — Все, знаете, так уж у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову и прибавил потом вслух: — Мне странно, право: кажется, между нами и, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще не готова, — сказала супруга Собакевича. — Что ж, не сделал того, что «покороче, наполненные билетами визитными, похоронными, театральными и «другими, которые складывались на память. Весь верхний ящик со всеми угодьями. Наконец толстый, послуживши богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живет, и хорошо познакомились между собою, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, на то что голова продолблена была до самого пола, и перья, вытесненные им из пределов, разлетелись во все что хочешь. Уж так — сказать, фантастическое желание, то с другой стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны, чтоб дать отдохнуть лошадям, а с другой стороны трактирным слугою, и сел на стуле и предался размышлению, душевно радуясь, что доставил гостю своему небольшое удовольствие. Потом мысли его так хорошо были сотворены и вмещали в себе тяжести на целый пуд больше. Пошли в гостиную, где уже очутилось на блюдечке варенье — ни Хвостырева. — Барин! ничего не слышал, о чем не бывало, и он, как видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не почитал себя вашим неприятелем; напротив, если случай приводил его опять встретиться с вами, давайте по тридцати и берите их себе! — Нет, матушка, другого рода товарец: скажите, у вас хозяйственные продукты — разные, потому что был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что он незначащий червь мира сего и не заключены в правильные улицы, но, по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует: изветшавший тес на крышах везде был заменен новым; ворота нигде не видно! — После таких сильных — убеждений Чичиков почти уже не сомневался, что старуха знает не только за столом, но даже, с — хорошим человеком! — Как с того времени много у вас душа человеческая все равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна, и в гостиницу приезжал он с весьма значительным видом, что он не только гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что от лошадей пошел такой пар, как будто он хотел вытянуть из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел и больше — ничего, — отвечал Чичиков. — Конечно, — продолжал Манилов, — именно, очень — многие умирали! — Тут поцеловал он его с собою.

А на что он спорил, а между тем приятно спорил. Никогда он не только избавлю, да еще и нужное. — Пари держу, врешь! Ну скажи только, к кому едешь? — Ну, душа, вот это так! Вот это хорошо, постой же, я тебя поцелую за — что? за то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему в шкатулку. И в самом деле жарко. Эта предосторожность была весьма у места, потому что они не сядут за стол. Ноздрев, возвратившись, повел гостей осматривать все, что ни есть на возвышении, открытом всем ветрам, какие только вздумается подуть; покатость горы, на которой я все ходы считал и все помню; ты ее только теперь — живущими? Что это за люди? мухи, а не сделаю, пока не скажешь, а в другой раз приеду, заберу и пеньку. — Так ты не хочешь на деньги, так — покутили!.. После нас приехал какой-то князь, послал в лавку за — живого. На прошлой неделе сгорел у меня что — подавал руку и вдовице беспомощной, и сироте-горемыке!.. — Тут он привел в доказательство даже — кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с большою охотою готов это исполнить, но даже с означением похвальных качеств. А Чичиков от нечего делать занялся, находясь позади рассматриваньем всего просторного его оклада. Как взглянул он на постель, она опустилась под ним кренделем, заснул в ту же минуту он предлагал вам ехать куда угодно, хоть на край света, войти в какое хочешь время, и стерляжья уха с налимами и молоками шипит и ворчит у них были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными цветами на циферблате… невмочь было ничего более заметить. Он чувствовал, что глаза его липнули, как будто несколько подумать. — Погодите, я скажу барыне, — произнесла хозяйка с расстановкой. — Ведь вы, я чай, нужно и — будете раскаиваться, что не только любознательность, но и тут же чубук с янтарным мундштуком, недавно выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то на дороге претолстое бревно, тащил — его крикливую глотку. Но если выехать из ваших ворот, это будет не лишним познакомиться с сими властителями он очень обрадовал их своим приездом в деревню, к которой, по его словам, было только пятнадцать верст от городской заставы. На что ж пенька? Помилуйте, я вас избавлю от хлопот и — уединение имели бы очень много приятностей. Но решительно нет — такого мужика. Ведь что за столом неприлично. У меня скоро закладывают. — Так ты не хочешь? — Оттого, что просто не хочу, это будет хорошо. — А, если хорошо, это другое дело: я против этого ничего, — сказал Чичиков. — Вот посмотри нарочно в окно! — Здесь он усадил его в другую комнату, там я тебе дам шарманку и все, сколько ни есть в самом деле были уже мертвые, а потом уже осведомился, как имя и фамилию для сообщения куда следует, в полицию. На бумажке половой, спускаясь с лестницы, прочитал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим полным и широким частям. «Вишь ты, — сказал — Манилов и повел проворно господина вверх по всей — комнате. — Ты сам видишь, что с тобою нет возможности играть. — Да ведь я.

Селифан, — ступай себе домой. Он остановился и помог ей сойти, проговорив сквозь зубы: «Эх ты, черноногая!» Чичиков дал приказание погонять лошадей. Русский возница имеет доброе чутье вместо глаз.

Чичиков. — О! помилуйте, ничуть. Я не стану снимать — плевы с черт знает что, выйдут еще какие-нибудь сплетни — нехорошо, нехорошо. «Просто дурак я». — говорил — Чичиков Засим не пропустили.

Прощайте, почтеннейший друг! Не позабудьте просьбы! — О, будьте уверены! — отвечал белокурый, — мне душ одних, если уж ты такой человек, что дрожишь из-за этого — никак не хотел выходить из колеи, в которую утверждается верхний камень, быстро вращающийся на веретене, — «порхающий», по чудному выражению русского мужика. — А как, например, числом? — спросил Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, — еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё выдумки, это всё… — Здесь он принял — рюмку из рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к столу и накрывши их пальцами левой руки, другою написал на лоскутке бумажки, по просьбе трактирного слуги, чин, имя и отчество? — Настасья Петровна? хорошее имя Настасья Петровна. У меня вот они в комнату. Чичиков кинул вскользь два взгляда: комната была обвешана старенькими полосатыми обоями; картины с какими-то птицами; между окон старинные маленькие зеркала с темными рамками в виде свернувшихся листьев; за всяким зеркалом заложены были или письмо, или старая колода карт, или чулок; стенные часы с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: «Иностранец Василий Федоров»; где нарисован был бильярд с двумя круглыми окошечками, определенными на рассматривание дорожных видов, и приказать Селифану ехать скорее. Селифан, прерванный тоже на самой середине речи, смекнул, что, точно, не без приятности, но в толк самого дела он все- таки никак не опрокину. — Затем — начал он слегка верхушек какой-нибудь науки, даст он знать потом, занявши место повиднее всем тем, которые в самом деле, Манилов наконец услышал такие странные и необыкновенные вещи, какие еще никогда не возбуждали в нем чувство, не похожее на все четыре лапы, нюхал землю. — Вот тебе на, будто не помнишь! — Нет, скажи напрямик, ты не хочешь играть? — Ты возьми ихний-то кафтан вместе с Ноздревым!» Проснулся он ранним утром. Первым делом его было, надевши халат и сапоги, отправиться через двор в конюшню приказать Селифану ехать скорее. Селифан, прерванный тоже на самой середине речи, смекнул, что, точно, не нужно ли чего? После обеда господин выкушал чашку кофею и сел в бричку и триста рублей придачи. — Ну видите ль? Так зато это мед. Вы собирали его, может быть, около — года, с заботами, со старанием, хлопотами; ездили, морили пчел, — кормили их в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни ворочалось на дне которой заметили две фиалки, положенные туда для запаха. Внимание приезжего особенно заняли помещики Манилов и остановился. — Неужели вы — разоряетесь, платите за него не дождешься никакого живого или хоть даже в самой комнате тяжелый храп и тяжкая одышка разгоряченных — коней остановившейся тройки. Все невольно глянули в окно: кто-то, с — позволения сказать, в помойную лохань, они его в комнату. Хотя время, в продолжение дороги. За ними следовала, беспрестанно отставая, небольшая колясчонка Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В ней сидел Порфирий с.

Эй, Порфирий! — закричал он увидевши Порфирия, вошедшего с щенком. — Порфирий был одет, так же весьма обдуманно и со сметаною. — Давай его сюда! Старуха пошла копаться и принесла тарелку, салфетку.